Борец за чистоту контекста (nepoma) wrote,
Борец за чистоту контекста
nepoma

Categories:

построение светильника

Нищий, что сидел напротив каирской мечети аль-Азхар, привык к чудаку-незнакомцу. Тот приходил сюда часто. Выглядел он подстать нищему: такой же рваный заношенный халат, неаккуратно намотанный тюрбан, стоптанные туфли, спутанная борода. Речи его были странны, многие слова незнакомы, мысли неведомы, намерения непонятны. Наверняка, в этом чудаке поселился злой джинн, который по ночам выбирается наружу и кусает кого ни попадя. От такого соседства бежать бы подальше, а еще лучше побить чудака палкой или закидать камнями. Но нищий, единственным умением которого было выпрашивание милостыни, терпеливо слушал, иногда покачивая в знак согласия головой. Потому что закончив разговор, незнакомец клал на землю монетку и насыпал на нее горку песка — такие горбы встречались неподалеку от Каира и Фустата, в них, как рассказывают, прячутся злые джинны, хранители древних богатств. Однако монетка в песке не была джинном, и нищий, не скрывая радости, выкапывал ее после того, как оставался один. "Тот джинн, что засел в чудаке, — думал он, — так и пусть он там будет. Может, и не злой тот джинн вовсе, да и есть ли он самом деле — кто знает."

В госпитале пахло гнилью, так пахнет гниющее мясо, человеческое мясо. Прифронтовой госпиталь не справлялся с потоком раненым, многие умирали на носилках на улице, умирали до и после операционного стола. Косте повезло: он лежал на узких нарах в углу сарая. Грудь болела, пуля прошла навылет, все равно хорошего мало. Напротив отгороженная грязной простыней операционная.
— Сестра! — захрипел Костя. Голос чужой, свистящий, будто вылетающий из плохо залатанной дырки в грудине. — Сестра!..
Разве дозовешься! Она, небось, спит, где-нибудь привалилась к поленнице и спит. Замаялась. Но кому от этого легче...
— Сестра!
Подошла. Лица на ней нет. Было же ведь у нее лицо. Детское, рябое, удивленное. Бывают такие лица, с вечным удивлением, когда, казалось бы, удивляться нечему и некогда, и сил на это просто нет. Кругом давно стоны и боль, кровь и отрезанные конечности, стиранные бинты и ошметки окровавленной одежды.
— Что, голубчик?
— Как тебя зовут?
Какой бессмысленный вопрос! Костя спросил, будто имя медсестры могло удержать его здесь, как будто это последняя ниточка, связывающая его с этим миром бесконечной бойни.
— Лиза.
— Лиза, я умру?
— Да что ты, голубчик! У тебя все будет хорошо…
Костя закашлялся. Грудь хрипит. Где же, твое лицо, Лиза? По нему можно было понять, врешь ты или нет.

Однажды этот странный человек нарисовал на песке окружность.
— Мы забудем на сегодня, — говорил он, разбивая ее камнями на равные дуги, — про предварение равноденствий. Эту особенность, оставленную нам Птолемеем, я изучил и поправил этого великого грека. Каждому свое время, всякому свое место. Я хочу тебе показать, друг мой, другое, — и чудак снова обратился к нарисованному кругу. — Смотри, это хождение светила по небосводу. А теперь следи... Я поставлю в каждой из этих точек лампу и заставлю после каждого часа гаснуть лампы одну за другой.

Нищий облизал сухие губы. Чудак называет его другом, он как будто доверяет ему свои тайные мысли. Но ему, обеспокоенному лишь своим пропитанием, нет дела до тайн чудака. Он просто будет терпеливо ждать, когда снова вырастет маленький песчаный холмик с серебряной монетой внутри.

За простыней, отделявшей операционную от остального сарая, кто-то орал. Кого-то резали, как резали здесь всех, без всякого наркоза, плеснув в глотку спирта и сунув в зубы кожаный ремень. Лиза... Он увидел ее лицо. Нет, это было не лицо медсестры, это было лицо другой Лизы, сокурсницы по университету. Как давно это было. Вечность назад. Вечность, расстрелянная пулеметными очередями. Изрешеченная осколками снарядов и гранат. Отравленная запахом пороха и смерти.

Они вместе читали в библиотеке рукописи, разбирали восточные древности фатимидской эпохи. Кажется, он был влюблен в Лизу. Теперь только кажется, потому что вытекшая с кровью вечность стерла из памяти давнишние чувства, оставив лишь обрывки воспоминаний: Ибн Юнус, чудак-астроном при дворе халифа ал-Хакима, знаток плоской и сферической геометрии, автор астрономических таблиц «Зидж ал-Хакими» и таинственного трактата «Построение светильника, в котором горят двенадцать ламп, из которых по прошествии одного часа ночи гаснет одна лампа».

Костя закрыл глаза. Двенадцать свечей разбивали круг, как цифры разбивали циферблат. В пустой университетской аудитории. Затаив дыхание, Лиза следила за тем, как Костя зажигал маленькие огрызки свечей. Было страшно и трепетно. Сумерки, свечи, Костя. За окнами весна, конец мая сорок первого...

В этот раз перед ногами нищего выросли сразу семь холмиков. Нищий едва скрывал свою радость.
— Мой друг, — говорил меж тем чудак, — ты можешь удивляться, но мне легче разговаривать с тобой, чем, скажем, с моим сыном. Который по всем законам людским должен стать моим последователем. Но Аллах не дал ему ума. В тебе ума, мой друг, куда больше, чем в моем сыне. Однажды, когда я умру, он смоет чернила с моих рукописей и на базаре обменяет бумагу на кусок мыла. Так лучше я сам смою с них чернила.
— Но ты же не собираешься еще умирать, — сказал нищий. Его волновали холмики с серебряной начинкой.
— Я умру через семь дней, — сказал Ибн Юнус и посмотрел на небо. Там где-то была луна, на обратной ее стороне Ибн Юнус и думал закончить свои дни.

Больше нищий не видел чудака. Ибн Юнус заперся в своем доме, избавил свои рукописи от чернил. Все семь дней он провел в чтении Корана и молитвах. На седьмой день, как и предсказал, умер. Это случилось 31 мая 1009 года (3 шавваль, 399 по Хиджре).

В круге оставалась семь горящих свечей. Костя уже не чувствовал боли в груди, он не чувствовал ничего, он ждал, когда погаснет очередная свеча.
Tags: материал для ваяния
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments