Борец за чистоту контекста (nepoma) wrote,
Борец за чистоту контекста
nepoma

Как-то тут на днях упоминал Артуро Канселу. Была годовщина со дня смерти. Вот попался один из его рассказов. Помахал шашкой, попереводил.

АРТУРО КАНСЕЛА
Последние дриады

из книги "Колокольни и небоскребы".


Виноградная лоза и смоковница.
Дон Бартоломе Гордильо явился на белый свет в городе Буэнос-Айрес в январе месяце 1862 года. Никогда прежде эта избитая в биографиях метафора не оказывалась столь прозрачной, ведь дон Бартоломе родился среди бела дня, одного из самых длинных в году на широтах Буэнос-Айреса, да к тому же в обычном для тех времен доме, в которых постоянно гостило солнце: десять, следующих друг за другом, комнат, два патио, одному из которых дарили тень виноградная лоза и, растущая в глубине рядом с гранатовыми деревьями и густолистой магнолией, фамильная смоковница. Виноградная лоза и смоковница! Они, как феи-хранительницы из детских сказок, склонились над люлькой с младенцем и зашептали под дуновение вечернего ветерка благословения и напутствия. Для родителей — романтической пары: плотно пригнанного сюртука и пышного кринолина — шелест листьев над светленькой головкой их первенца означал лишь то, что поднимается ветер.
— Надо бы внести люльку, — сказал отец. — Становится свежо.
— Десидерия! — крикнула сеньора, вставая с кресла-качалки.
Вошла служанка-мулатка, и они вместе внесли тяжелую люльку, в которой поглядывал-улыбался спелым гроздьям винограда мальчик.
С того самого первого посещения патио у маленького Бартоломе появились две неведомые крестные, две добрые феи, которые волшебным образом предано заботились о нем всю жизнь. В детстве их плоды заставили его познать беспокойство желания, мимолетную радость наслаждения. В отрочестве их тень давала приют ему, сходящему с ума от латыни со своими падежами и от проникновенных взглядов буэносайресских красавиц. А повзрослев...

Чудесные фрукты
... а повзрослев, дон Бартоломе ни от кого не знал такой поддержки, как от виноградной лозы и смоковницы. Конечно же, речь не о том, что он, как крестьяне из рассказов дона Лукаса Кордобы, проводил свою жизнь в тени одной или привалившись к стволу другой, неторопливо поедая их плоды; благодаря превосходным смоквам и совершенным золотистым виноградным гроздям он добился расположения начальников, симпатии соседей и наплыву дальних родственников, чьи родственные чувства обострялись всякий раз с приходом осени.
Эпидемия холеры 1878 года лишила его родителей, и став в шестнадцать лет сиротой, он вступил в сознательную жизнь, лишенный поддержки, защиты и совета, живя в древнем огромном домине, где кроме его и тети, старой девы, не было больше никого. Робкий, скромный, одетый всегда своей тетушкой по моде 60-х, молодой Бартоломе Гордильо бегал с рекомендательными письмами от одного работодателя к другому, но ожидаемой работы не получал. И так продолжалось до того дня, когда старая дева не подала гениальную идею прихватить с собой с очередным, бессчетным уже, письмом поднос с плодами смоковницы, и — о, чудо! — уже на следующей неделе Бартоломе получил место.

Секрет успеха
После такого ошеломительного результата дон Бартоломе Гордильо навсегда снял свой непременный сюртук, который он надевал всякий раз, как вместе тетушкой шел к мессе или бежал на собеседование, и надел, тоже, впрочем, навсегда, шерстяной китель государственного служащего. Но надел он его с определенной убежденностью, с суеверной уверенностью тех, кто обладает талисманом: дон Бартоломе верил в плоды смоковницы.
Когда приходило время, он раздавал их, но строго согласно занимаемому положению на служебной лестнице. Начиная от министра и кончая своим непосредственным начальником, все чиновники его ведомства — раз в год — с наслаждением вкушали красные сладкие смоквы, самые ранние и самые нежные во всем районе Альто. Когда их не было, были золотистые гроздья винограда, в которые впились лучи осеннего солнца.
Об этом ежегодном подношении никогда в конторе не говорили открыто. Лишь к концу лета бывало-случалось, что его начальник, склонившись над столом, спрашивал:
— Гордильо, и как там дела?
— Зреют, дон Роке.

Осада особняка
Под сенью смоковницы проходила служба дона Бартоломе. Время шло, и с годами он остался без родственников и без друзей. Тетушка умерла после первого продвижения по службе; родственники "растворились", и род потерялся. Старые соседи в президентство дона Торкуато оставили свои дома и один за другим перебрались в новые северные районы столицы. Дон Бартоломе остался единственным свидетелем величественного прошлого той улицы, на которой некогда жили вице-президенты, генералы эпохи борьбы за независимость и министры времен конфедерации. Однако когда дона Бартоломе спрашивали, живет ли он один, он искренне отвечал:
— Нет, со мной живут виноградная лоза и смоковница.
Две дриады продолжали благосклонно влиять на чиновничью судьбу, были залогом уважения к "старику Гордильо", и он отвечал на их благосклонность своей постоянной заботой и проверенной годами верностью.
Из-за них он отказывался продавать свой дом, когда ему это предлагали, а предлагали ему множество раз. С президентства Хуареса до президентства Альвеара в периоды повышения цен на недвижимость торгаши и спекулянты напрасно пытались прельстить его каждый раз все большими деньгами, дон Бартоломе всякий раз улыбался и отрицательно качал головой.
Получалось, что старый дом Гордильо, словно забытый остаток прошедших времен, торчал посреди города. Всякий, кто переступал его порог, переносился на три четверти века назад.

Последние дриады
Но не сумев победить его в открытом бою, прогресс взял его хитростью. Сначала рядом вырос огромный многоквартирный дом, который лишил утреннего солнечного света небольшой садик. В тот год смоквы уродились мельче и вызрели позднее. Потом со стороны квартала Норте возводимое офисное здание подняло свои наглые стены, накрывшие тенью сад и оба патио после полудня. И тогда виноградная лоза засохла, а смоквы уродились совсем крошечными. И напоследок с другой стороны улицы начал вырастать большой кинотеатр, который лишил особняк последних лучей заходящего солнца, и будто в насмешку стал заливать особняк по ночам красноватыми отражениями светящихся реклам.
Дон Бартоломе усыхал вместе со смоковницей. В минувшее лето в одно из окон соседнего многоквартирного дома все еще можно было видеть его, сидящего перед ней, с беспокойством следящего за последними признаками жизни хранительницы его судьбы. Оба старика умерли вместе на исходе лета.
Сегодня особняк находится в запустении и надменным зданиям, окружающим его, все равно, что они убили — задушили, как будто в тюремной камере, — последних дриад Буэнос-Айреса.
Tags: персиспы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments